Глава 18 - Чак Паланик Удушье

Глава 18


Когда я в следующий раз прихожу к маме в больницу, она кажется еще

худее - если такое вообще возможно. Ее шея - не толще моего запястья. Желтая

кожа провисает в глубоких провалах между гортанью и голосовыми связками.

Из-под кожи на лице просвечивает череп. Она кладет голову набок, так чтобы

видеть меня в дверях. В уголках ее глаз скопилась какая-то серая слизь.

Тазовые кости выпирают из-под одеяла. Тазовые кости, и еще - колени. А

так одеяло абсолютно плоское.

Она протягивает одну руку сквозь хромированное ограждение на кровати -

кошмарную руку, тонкую, словно куриная лапа. Она протягивает мне руку и

тяжело сглатывает. Горло судорожно сжимается, на губах пузырится слюна. И

она говорит:

- Морти.

Она говорит:

- Я не сводница и не проститутка. - Ее руки сжимаются в кулаки, и она

потрясает ими в воздухе. - Я хочу сделать феминистическое заявление. Откуда

вообще возьмется проституция, если все женщины перемрут?

Я принес ей красивый букет цветов и открытку с пожеланием скорей

выздоравливать. Я поехал в больницу сразу после работы, так что на мне

короткие штаны и сюртук, туфли с пряжками и вязаные чулки, забрызганные

грязью.

И мама говорит:

- Морти, это дело лучше вообще не доводить до суда. - Она откидывается

на подушки. Струйка слюны стекает у нее изо рта на белоснежную наволочку.

Влажная белая ткань кажется голубоватой.

Открытка с пожеланием скорей выздоравливать тут не поможет.

Она потрясает кулаками в воздухе.

- И еще, Морти. Надо позвонить Виктору.

У нее в комнате пахнет так же, как пахнут теннисные туфли Денни в

сентябре, после того, как он проносил их все лето - без носков.

Красивый букет цветов остался вообще незамеченным.

У меня в кармане - ее дневник. Между страницами - просроченный чек за

мамино пребывание в больнице. Я ставлю цветы в мамин ночной горшок и иду

покупать вазу. И какой-нибудь еды - для мамы. Шоколадного пудинга, например.

Столько, сколько смогу унести. Такой еды, которую я смогу запихнуть ей в рот

и заставить ее проглотить.

На нее больно смотреть. Я не могу ее видеть такой. Но я не могу сюда не

приходить. Когда я уже выхожу в коридор, она говорит:

- Я вас очень прошу, разыщите Виктора. Поговорите с ним. Уговорите его

помочь доктору Маршалл. Пожалуйста. Он должен помочь доктору Маршалл спасти

меня.

Случайностей не бывает.

В коридоре стоит Пейдж Маршалл со своей неизменной дощечкой с бумагами

и в своих неизменных очках.

- Я подумала, что вам надо знать, - говорит она. Привалившись спиной к

перилам, что идут по стене вдоль всего коридора, она говорит: - На этой

неделе ваша мать похудела на восемьдесят пять фунтов.

Она заводит обе руки за спину. Теперь, когда она так стоит, ее грудь

особенно выдается вперед. И грудь, и лобок. Пейдж Маршалл медленно проводит

языком по нижней губе и говорит:

- Вы собираетесь что-нибудь предпринять по этому поводу?

Аппарат для искусственного поддержания жизни, зонд Для искусственного

кормления, аппарат для искусственного дыхания - в медицине это называется

«интенсивная терапия».

Я говорю, что не знаю.

Мы стоим, смотрит друг на друга, и каждый ждет, что другой уступит.

Мимо проходят две дряхлые старушки. Вид у обеих довольный и радостный.

Одна старушка показывает на меня пальцем и говорит второй:

- Вот как раз этот приятный молодой человек, о котором я тебе говорила.

Он удавил мою кошку.

Вторая старушка - в кофте, застегнутой не на те пуговицы, - говорит:

- И не говори. Однажды он избил мою сестру до полусмерти. Очень

приятный молодой человек.

Они идут дальше по коридору.

- Это очень достойно, - говорит доктор Маршалл. - Я имею в виду то, что

вы делаете. Вы помогаете им покончить с самыми сильными, самыми горькими из

обид.

Сейчас она такая... такая, что мне надо срочно подумать о чем-нибудь

страшном. Например, о кошмарной аварии. Лобовое столкновение. Обе машины - в

лепешку. Она такая... что мне надо срочно подумать о чем-нибудь неприятном.

Например, о братских могилах. Иначе я кончу прямо на месте.

Я думаю о протухшей кошачьей еде, о гангренозных язвах, о просроченных

донорских органах.

Вот какая она красивая.

Я прошу прощения. У меня мало времени. Мне надо успеть купить пудинг. -

Она говорит:

- У вас есть девушка? В этом причина?

Причина, почему я не занялся с ней сексом в часовне тогда, пару дней

назад. Почему я не смог ее трахнуть хотя она была голая и готовая. Почему я

сбежал.

Полный список всех моих девушек - смотри проработку четвертой ступени.

Смотри также: Нико.

Смотри также: Лиза.

Смотри также: Таня.

Доктор Маршалл призывно поводит бедрами и говорит:

- Знаете, как умирает большинство пациентов, которые не едят - как ваша

мама?

Они умирают от голода. Или они забывают, как надо глотать, и просто

вдыхают еду и питье. Кусочки пищи гниют у них в легких, у них начинается

пневмония, и они умирают.

Я говорю, что я знаю.

Я говорю, что, может быть, в жизни есть вещи похуже, чем дать умереть

старому человеку.

- Это не просто старый человек, - говорит Пейдж Маршалл. - Это ваша

мать.

И ей почти семьдесят лет.

- Ей всего шестьдесят два, - говорит Пейдж. - Если вы можете сделать

что-то, чтобы ее спасти, но не делаете, вы тем самым ее убиваете. Своим

небрежением, своим бездействием.

- Иными словами, - говорю я, - я должен с вами то самое?

- Я слышала, как медсестры обсуждали между собой ваши подвиги, -

говорит Пейдж Маршалл. - Я знаю, что вы отнюдь не противник случайных

половых связей. Так что, наверное, дело во мне? Просто я - не ваш тип? Или

что?

Мы умолкаем. Мимо проходит дипломированная санитарка с тележкой, на

которой навалены грязные простыни и полотенца. У нее на туфлях резиновые

подошвы, и колесики у тележки тоже резиновые. Пол покрыт пробковой плиткой,

и поэтому санитарка проходит неслышно. И тележка едет неслышно - ее выдает

только запах мочи.

- Не поймите меня неправильно, - говорю я. - Я очень хочу вас трахнуть.

Очень-очень хочу.

Санитарка с тележкой вдруг останавливает и оборачивается к нам. Она

говорит:

- Эй, Ромео, оставил бы ты доктора Маршалл в покое.

И Пейдж говорит:

- Все в порядке, мисс Парке. Мы с мистером Манчини сами разберемся.

Мы оба смотрим вслед санитарке с тележкой, пока она не скрывается за

поворотом, деланно улыбаясь. Ее зовут Ирэн, Ирэн Парке, и да - да, - мы с

ней в прошлом году очень даже неплохо покувыркались на заднем сиденье в ее

машине, прямо на служебной стоянке при больнице.

Смотри также: Карен, дипломированная медсестра.

Смотри также: Дженин, дипломированная медсестра.

Когда-то я думал, что каждая из них - это что-то особенное. Но голые

они все одинаковые. И теперь эти задницы для меня не более привлекательны,

чем точилка для карандашей.

Я говорю Пейдж Маршалл:

- Тут вы не правы.

Я говорю: -

Я очень хочу вас трахнуть. Так хочу, что аж скулы сводит.

Я говорю:

- И я не хочу, чтобы кто-то умер. Мне просто не хочется, чтобы мама

опять стала такой же, как раньше.

Пейдж Маршалл с шумом выдыхает воздух. Поджимает губы и смотрит на

меня. Просто стоит и смотрит, прижимая к груди свою дощечку с бумагами.

- То есть, - говорит она наконец, - тут дело не в сексе. Просто вы не

хотите, чтобы ваша мать выздоровела. Вам не хочется, чтобы рядом была

сильная женщина. Вы, должно быть, вообще плохо ладите с сильными женщинами.

И вы думаете, что если она умрет, то все проблемы, с ней связанные,

разрешатся сами собой.

Мама кричит из палаты:

- Морти, я вам за что плачу? Пейдж Маршалл говорит:

- Вы можете лгать моим пациентам и помогать им разрешать конфликты,

которые мучают их всю жизнь, но не лгите себе. - Она умолкает на пару секунд

и добавляет: - И мне тоже не лгите.

Она говорит:

- Вам лучше, чтобы она умерла, чем чтобы она поправилась.

И я говорю:

- Да. То есть нет. То есть я не знаю.

Всю свою жизнь я был для мамы не столько сыном, сколько ее заложником.

Объектом для ее социальных и политических экспериментов. Ее личной

лабораторной крысой. Теперь же она - целиком моя, и я не дам ей сбежать:

умереть или выздороветь. Я просто хочу, чтобы РЯДОМ был кто-то, кого можно

спасать. Чтобы рядом был кто-то, кому я нужен. Кто не может без меня жить. Я

хочу быть героем, но не однократным героем. Даже если это означает, что она

навсегда останется калекой, я хочу стать для нее постоянным спасителем.

И я говорю:

- Я понимаю, что это звучит ужасно, но я не знаю... Вот что я думаю.

Теперь, по идее, мне бы надо сказать Пейдж Маршалл, что я думаю на

самом деле.

Я имею в виду, что меня уже достает, что я вечно не прав, лишь потому,

что родился парнем.

Я имею в виду, сколько раз человек должен услышать от всех и каждого,

что он - деспотичный и предубежденный враг, прежде чем он решит сдаться и

вправду станет для всех врагом. Я имею в виду, что мужскими шовинистами не

рождаются, ими становятся, вернее, женщины сами делают нас шовинистами.

Сами.

По прошествии какого-то времени ты понимаешь, что легче просто

признать, что ты - сексист и скотина, нетерпимый, бесчувственный,

бессердечный кретин. Женщины правы. А ты не прав. Постепенно ты начинаешь

привыкать к этой мысли. И начинаешь оправдывать их ожидания.

Даже если ботинки тебе не впору, ты все равно их натягиваешь на себя.

Я имею в виду, в мире, где больше нет Бога, разве мамы не стали для нас

новым богом? Последний священный оплот - непреступный и неодолимый.

Материнство - последнее волшебство, которое еще осталось в мире. Но

волшебство, недоступное для мужчин.

Да, мужики твердят, что они очень рады, что им не надо рожать,

проходить через всю эту боль, истекать кровью... но на самом деле все проще.

Как говорится, кишка тонка. Не дозрели еще. Мужики просто физически не

способны на этот немыслимый подвиг. Физическая сила, способность к

абстрактному и логическому мышлению, половой член - все преимущества,

которые вроде как есть у мужчин, это лишь видимость.

Половым членом даже гвоздя не забьешь.

Женщины - более развитые существа. Никакого равенства полов нет и не

может быть. Когда мужчины начнут рожать, вот тогда можно будет говорить о

равенстве.

Я мог бы сказать это Пейдж. Но не говорю.

А говорю я совсем другое: что мне просто хочется стать для кого-то

ангелом-хранителем.

«Месть» - не совсем верное слово, но это первое, что

приходит на ум.

- Тогда спасите ее, - говорит доктор Маршалл. - Переспите со мной.

- Но я не хочу спасать ее до конца, - говорю я. Мне страшно ее

потерять, но еще страшнее - потерять себя.

Мамин дневник - по-прежнему у меня в кармане. И мне еще надо сходить за

пудингом.

- Вы не хотите, чтобы она умерла, - говорит Пейдж, - но и не хотите,

чтобы она выздоравливала. Так чего вы хотите?

- Я хочу, чтобы у меня был знакомый, который читает по-итальянски, -

говорю я.

И Пейдж говорит:

- А что надо прочесть?

- Вот. - Я показываю ей дневник. - Это мамин Дневник. На итальянском.

Пейдж берет у меня тетрадь и быстро пролистывает. щи у нее слегка

покраснели, как будто она сильно возбуждена.

- Я четыре года учила итальянский, - говорит она. - Я могу прочитать,

что здесь написано.

- Просто мне хочется, чтобы кто-нибудь от меня зависел, - говорю я. - В

конце концов, пора уже становиться взрослым.

Все еще листая тетрадь, доктор Пейдж Маршалл говорит:

- Вы хотите, чтобы она оставалась беспомощной и вы могли бы о ней

заботиться и все за нее решать. - Она смотрит на меня и говорит: - Похоже,

что вы хотите быть Богом.


Глава 19


Черно-белые цыплята бродят пошатываясь по колонии Дансборо.

Цыплята-калеки с приплюснутыми головами. Или без крыльев, или только с одной

ногой. Или вообще безногие - они ползают пузом в грязи, отталкиваясь от

земли всклокоченными крылышками. Слепые цыплята - без глаз. Цыплята без

клювов. Они такими родились. Недоразвитыми, дефективными. Их куриные мозги

еще до рождения превратились в болтунью.

Невидимая черта между наукой и садизмом здесь становится видимой.

Мои мозги, кстати, немногим лучше. Посмотрите на маму, и все станет

ясно.

Надо бы показать этих цыплят доктору Маршалл.

Хотя она вряд ли поймет.

Денни лезет в задний карман штанов и достает страницу объявлений,

вырванную из газеты и сложенную в маленький квадратик. Это - явная

контрабанда. Если достопочтенный лорд-губернатор это увидит, Денни погонят

отсюда без разговоров. Прямо на скотном дворе, у входа в коровник, Денни

передает мне сложенный газетный листок.

За исключением этой газеты, мы такие исторически достоверные, что все,

что надето на нас сейчас, в этом веке как будто и не стирали.

Туристы фотографируют, чтобы забрать с собой в качестве сувенира

какой-то момент твоей жизни. Туристы снимают тебя на видео - и ты

становишься частью их отпуска. Они снимают тебя, снимают увечных цыплят.

Каждый пытается остановить мгновение. Законсервировать время, разбивая

минуты на кадры.

Из коровника доносятся звуки - как будто кто-то всасывает воздух через

туго забитый косяк. Двери закрыты, поэтому ничего не видно, но я улавливаю

молчаливое напряжение, как бывает, когда несколько человек соберутся в

кружок и раскуриваются, задерживая дыхание. Кто-то кашляет. Какая-то

девушка. Урсула, молочница. Запах дури такой густой, что кашляют даже

коровы.

Мы с Денни пришли сюда не просто так. Мы пришли собирать коровьи

лепешки. Проще сказать, засохшее коровье дерьмо. Денни мне говорит:

- Прочитай, друг. Объявление, которое в кружочке. - Он разворачивает

газету. - Вот это. - Объявление обведено красным фломастером.

На глазах у молочниц. На глазах у туристов. Нас точно поймают - на сто

процентов. С тем же успехом можно было пойти сдаваться прямо достопочтенному

лорду-губернатору.

Газетный листок еще теплый - нагрелся от Денниной задницы, и я говорю:

- Только не здесь, дружище, - и пытаюсь всучить газету обратно Денни.

И он говорит:

- Прости, я совсем не хотел тебя подставлять. Если хочешь, я сам тебе

прочитаю.

Школьники, которых приводят сюда на экскурсии вместо уроков, обожают

ходить в курятник и смотреть, как несутся куры. Но нормальные куры - это не

так интересно, как, скажем, курица с одним глазом, или без шеи, или с

недоразвитыми парализованными лапами, так что детишек прикалывает трясти

яйца. Они берут их, трясут и подкладывают обратно наседкам.

Ну и что, что цыпленок родится уродом или умственно неполноценным?

Образование превыше всего.

Если цыпленку везет, он рождается мертвым.

Любопытство или жестокость? Я даже не сомневаюсь, что мы с доктором

Маршалл могли бы спорить на эту тему часами.

Я поддеваю лопатой коровью лепешку, следя за тем, чтобы она не

развалилась. Засохшая плюшка, она не воняет; но внутри она влажная, и если

ее сломать, то вонять будет - будь здоров. В подобной работе есть одна

положительная сторона. Когда руки вечно в коровьем дерьме, как-то само собой

избавляешься от привычки грызть ногти.

Денни читает:

- «Отдадим в хорошие руки: самец двадцати трех лет, почти

избавившийся от вредных привычек, доход ограничен, профессиональные навыки и

умения - почти никаких, приучен к туалету». - Дальше идет телефонный

номер. Номер Денни.

- Это мои предки, дружище. Это их телефон, - говорит Денни. - Типа они

намекают.

Вчера вечером он нашел эту газету у себя на кровати. Он говорит:

- Вроде как это я.

Я говорю, что я понял. И загребаю деревянной лопатой очередную коровью

лепешку. Осторожно опускаю ее в плетеную корзину. Чтобы она не сломалась.

Денни спрашивает, можно ли ему будет пожить у меня.

- Я бы не стал так напрашиваться, - говорит Денни. - Но это уже

крайняк.

Я не спрашиваю почему: потому что ему не хочется меня стеснять или

потому что он еще не совсем идиот, чтобы радоваться перспективе жить со мной

в одном доме.

Дыхание Денни отдает кукурузными чипсами. Еще одно грубое нарушение

исторической достоверности персонажа. Молочница Урсула выходит во двор,

совершенно удолбанная, и смотрит на нас остекленевшим взглядом.

- Если бы у тебя была девушка, которая тебе нравится, - говорю я Денни,

- и она бы захотела от тебя забеременеть, что бы ты сделал?

Урсула приподнимает юбку и идет через двор, шлепая по плюхам навоза

своими деревянными башмаками. Пинает слепого цыпленка, который попался ей

под ноги. Кто-то из туристов успел заснять этот момент. Какая-то женатая

пара с маленьким ребенком подкатывает к Урсуле с просьбой взять малыша на

руки, чтобы сделать снимок, но тут же поспешно отходит - должно быть, они

увидели ее глаза.

- Не знаю, - говорит Денни. - Ребенок - это совсем не то, что завести

собаку. То есть ребенок, он долго живет, понимаешь?

- А если она не собирается оставлять ребенка? - говорю я.

Денни рассеянно озирается по сторонам и говорит:

- Я не понимаю. Что значит - не собирается оставлять? Хочет продать

его, что ли?

- Принести в жертву, - говорю я. И Денни говорит:

- Дружище. И я говорю:

- Предположим. Только предположим, что она собирается выскрести мозг у

нерожденного эмбриона, собрать его в такую большую иглу и ввести его в мозг

человека с умственными нарушениями и таким образом его вылечить.

У Денни слегка отвисает челюсть.

- Слушай, друг, ты не меня, часом, имеешь в виду? Я имею в виду свою

маму.

Это называется трансплантат нервной ткани. Некоторые называют его

привоем. И это единственный действенный способ восстановить мамин мозг на

данной стадии поражения. Способ, не особенно распространенный в медицине, по

причине достаточно ясной - проблематично достать ключевой компонент.

- Вот так вот просто смолоть на фарш живого ребенка?! - говорит Денни.

Я говорю:

- Зародыш, а не ребенка.

Эмбриональная ткань, сказала Пейдж Маршалл. Доктор Маршалл с ее белой

кожей и чувственным ртом.

Урсула подходит к нам и указывает на газету в руках у Денни. Она

говорит:

- Если там не стоит 1734 год, то ты попал. Нарушение исторической

достоверности.

Волосы на голове у Денни уже потихонечку отрастают, только некоторые

волоски вросли в кожу и чернеют теперь под красными или белыми папулами.

Урсула проходит дальше, но оборачивается, не пройдя и двух шагов.

- Виктор, - говорит она, - если я тебе вдруг понадоблюсь, то я масло

взбиваю.

Я говорю, чуть попозже. И она уходит. Денни говорит:

- Слушай, друг, получается, ты вроде как должен выбрать между своим

первенцем и своей мамой?

На самом деле тут даже и заморачиваться не стоит - с точки зрения

доктора Маршалл. Типа - все это пустяки, дело житейское. Ежедневная

практика. Мы убиваем нерожденных детей, чтобы спасти взрослых. В золотом

сиянии часовни, нашептывая мне на ухо, пытаясь меня убедить в своей правоте,

она спросила меня, каждый раз, когда мы сжигаем галлон газа или акр

дождевого леса, разве мы не убиваем будущее, чтобы спасти настоящее?

Пирамидальная схема социального обеспечения.

Она сказала, прижимаясь ко мне голой грудью, она сказала, что ей вовсе

не безразлично, что будет с моей мамой. А от меня почти ничего и не

требуется - такая малость.

Я не стал уточнять, что за малость,

И Денни говорит:

- Ну, так давай расскажи мне всю правду о себе.

Я говорю, я не знаю. Я даже ту малость не сделал, о которой она

говорила.

- Нет, - говорит Денни, - я имею в виду, ты еще не прочел мамин

дневник?

Нет, пока не прочел. Меня как-то выбило из колеи предложение доктора

Маршалл. И вообще - вся эта тема насчет убийства нерожденных детей.

Денни пристально смотрит мне в глаза и говорит:

- Ты что, типа киборг какой-нибудь? Это и есть большой секрет твоей

мамы?

- Кто? - говорю я.

- Ну, - объясняет он, - искусственно созданный гуманоид с ограниченным

жизненным циклом и имплантированной ложной памятью о детских годах, так что

ты думаешь, будто ты настоящий человек, только на самом деле ты скоро

умрешь.

Я тоже смотрю на него - напряженно и пристально - и говорю:

- То есть мама тебе сказала, что я вроде как робот!

- Это в ее дневнике так написано? - говорит Денни. К нам подходят две

женщины. Та, у которой фотоаппарат, спрашивает:

- Вы нас не сфотографируете?

- Скажите «сыр», - говорю я и снимаю их на фоне коровника,

они уходят с еще одним кадром в своем аппарате. С еще одним окаменевшим

мгновением на память.

- Я пока не прочел мамин дневник, - говорю я. - И я не трахнул Пейдж

Маршалл. Я не делаю гадостей. Вернее, делаю, но осмысленно.

- Ладно, ладно, - говорит Денни. - Но вдруг ты и вправду какой-нибудь

электронный мозг, вживленный в человеческий организм, который уверен -

посредством химической и электрической стимуляции, - что он настоящий?

- Никакой я не мозг, - говорю.

- Ну и ладно, - говорит Денни. - Может быть, ты - компьютерная

программа искусственного интеллекта, которая взаимодействует с другими

программами в мнимой смоделированной реальности.

- А ты тогда кто? - говорю.

- А я другая программа, - говорит Денни. - Ладно, дружище, я понял.

Можешь не говорить. Я даже не в состоянии подсчитать, сколько мне должны

сдачи в автобусе.

Денни прищуривается, смотрит на меня, выразительно приподняв бровь, и

говорит:

- Тогда последняя догадка. Он говорит:

- Ты - объект какого-то широкомасштабного эксперимента, и весь мир,

который тебя окружает, это искусственный мир, а люди, с которыми ты

общаешься, - это специально нанятые актеры, а погода - это типа киношные

спецэффекты, небо просто раскрашено в синий цвет, а природа - лишь

декорации. Как тебе эта версия?

И я говорю:

-Э?

- А я на самом деле гениальный актер, - продолжает Денни, - и лишь

притворяюсь твоим лучшим другом, ТУПЫМ неудачником, повернутым на

мастурбации.

Я скриплю зубами, и как раз в этот момент меня фотографируют.

Я говорю Денни:

- Никакой ты не гениальный актер.

Ко мне подходит какой-то турист, улыбается во все тридцать два зуба и

говорит:

- Виктор. Он говорит:

- Так ты здесь работаешь.

Я понятия не имею, откуда он меня знает.

Медицинская школа. Колледж. Сослуживец с какой-то из прежних работ. Или

просто еще один сексуальный маньяк из моей группы. Забавно. Он не похож на

сексоголика, впрочем - а кто похож?

- Мод. - Он пихает локтем женщину, которая подошла вместе с ним. - Этот

тот самый парень. Я тебе про него рассказывал. Однажды я спас ему жизнь.

И женщина говорит:

- Ой. Так это правда? - Она втягивает голову в плечи и закатывает

глаза. - Регги мне столько про вас рассказывал. Но я всегда думала, что он

не то чтобы все выдумывает, но просто несколько преувеличивает.

- Да нет, - говорю. - Это чистая правда. Старина Рег действительно спас

мне жизнь.

И Денни говорит:

- А кто тебя не спасал? Только ленивый. Регги говорит:

- Ну, как ты теперь, все в порядке? Я прислал тогда, сколько смог.

Хватило на вырвать зуб мудрости?

И Денни говорит:

- Я рыдаю.

Слепой цыпленок с приплюснутой головой и без крыльев, весь изгвазданный

в коровьем дерьме, натыкается на мою туфлю, и когда я наклоняюсь, чтобы его

погладить, он весь дрожит. Он издает тихий воркующий звук, похожий на

урчание.

Приятно осознавать, что есть создание, еще более жалостное и

умилительное, чем я сам в данный момент.

И вдруг я ловлю себя на том, что грызу ноготь.

Коровий навоз. Куриный помет.

Смотри также: гистоплазмоз.

Смотри также: солитер.

И я говорю:

- Да, те деньги пришлись очень кстати. - Я говорю: - Спасибо, дружище.

- И плююсь. И еще раз плююсь. Регги щелкает фотоаппаратом. Снимает меня на

память. Еще одно идиотское мгновение, остановившееся навечно.

И Денни смотрит на газету у себя в руках и говорит:

- Ну, так что, друг? Мне можно пожить у тебя? Или нет?



3617053747123231.html
3617186802304236.html
3617329133733296.html
3617404736948146.html
3617684680302299.html