часть территории Восточной Карелии, лежащую севернее Ладожского озера. Это

часть территории Восточной Карелии, лежащую севернее Ладожского озера. Это

предложение было отвергнуто 13 марта. На это Литвинов заметил, что не считает ответ

окончательным.

Для дальнейших переговоров советское правительство командировало в Хельсинки своего

посла в Риме Штейна, который ранее занимал в посольстве СССР в Финляндии

дипломатическую должность, и он 11 марта связался с министром иностранных дел

Эркко. Руководствуясь прежними мотивами, Штейн утверждал, что безопасность

Ленинграда в случае нападения на него со стороны Финского залива зависит от передачи

этих островов в пользование Советского Союза, и считал, что лучшим решением этого

будет договор об их аренде. Такое решение стало бы гарантией сохранения финского

нейтралитета. Советское правительство также готово обменять острова [228] на

территорию площадью 183 квадратных километра, расположенную рядом с нашей

восточной границей. Письменное обязательство Финляндии воспротивиться любому

нарушению ее нейтралитета считали ничего не значащим, если его не сопровождали бы

практические мероприятия. Правительство Финляндии продолжало стоять на своей

отрицательной позиции.

Я же считал, что нам тем или иным образом следовало бы согласиться с русскими, если

тем самым мы улучшим отношения с нашим мощным соседом. Я разговаривал с

министром иностранных дел Эркко о предложении Штейна, но уговорить его мне не

удалось. Я также посетил президента и премьер-министра Каяндера, чтобы лично

высказать свою точку зрения. Заметил, что острова не имеют для Финляндии значения, и,

поскольку они нейтрализованы, у нас отсутствует возможность их защиты. Авторитет

Финляндии, по моему мнению, также не пострадает, если мы согласимся на обмен. Для

русских же эти острова, закрывающие доступ к их военно-морской базе, имеют огромное

значение, и поэтому нам следовало бы попытаться извлечь пользу из тех редких козырей,

которые имеются в нашем распоряжении.

Моя точка зрения понимания не встретила. Мне ответили, в частности, что

правительство, которое решилось бы предложить что-либо похожее, тут же было бы

вынуждено уйти в отставку и что ни один политик не был бы готов таким образом

выступить против общественного мнения. На это я ответил, что если действительно не

окажется человека, который бы во имя такого жизненного для государства дела рискнул

своей популярностью в народе, то я предлагаю себя в распоряжение правительства, ибо

уверен в том, что люди поймут мои честные намерения. Я пошел еще дальше, заметив, что

Финляндии было бы выгодно выступить с предложением об отводе от Ленинграда линии

границы и получить за это хорошую компенсацию. Уже тогда, когда Выборгская

ляни{29} в 1811 году снова присоединилась к Финляндии, многие придерживались

мнения, что граница проходит слишком близко к Петербургу. Так думал, в частности,

министр - государственный секретарь Ребиндер, и, как я часто слышал дома, отец моего

деда государственный советник С. Е. Маннергейм стоял на той же точке зрения. [229]

Я серьезно предупредил, чтобы посол Штейн не уезжал в Москву с пустыми руками.

Однако так и произошло. 6 апреля он покинул Хельсинки, не решив порученной ему

задачи.

Парламент не информировали о цели визита Штейна. О недальновидном сокрытии этого

факта можно только сожалеть.

Помимо приостановления московских торговых переговоров прекращение политических

контактов привело к тому, что Советский Союз отказался от одобрения пересмотра

договора об Аландских островах, и этот вопрос полностью заморозили. Когда вопрос о

пересмотре этого договора обсуждали в Лиге наций в мае 1939 года, советское

правительство дало понять, что оно надеется на сохранение статус-кво на Аландах. В

одном из выступлений 31 мая Молотов пошел еще дальше: если архипелаг будет

инженерно укрепляться, сказал он, то у Советского Союза появится еще большая причина

принять в этом участие, чем у Швеции.

Когда Советский Союз выложил карты на стол, правительство Швеции заняло

уклончивую позицию в вопросе о Стокгольмском плане. Многие наверняка догадывались,

что само сопротивление Советского Союза демонстрировало, сколь обоснован на самом

деле был этот замысел и сколь важным было бы его осуществление. Круги, близкие к

премьер-министру Швеции, думали, однако, по-иному, и в июне шведское правительство

отозвало из риксдага свое предложение, объяснив это тем, что вопрос будет рассмотрен

на чрезвычайной сессии. Этим был нанесен смертельный удар по планам укрепления

Аландских островов. Советский Союз испытал прочность сотрудничества северных стран

и мог теперь делать из этого свои выводы.

Государственное руководство Финляндии не учло некие очень благодарные

обстоятельства и тем самым утратило открывающуюся перед ним возможность. Для

укрепления позиции Финляндии от надвигающейся бури было два естественных пути: с

одной стороны, политическое и военное сотрудничество со Швецией, а с другой - такое

сближение с Советским Союзом, которое уменьшило бы его подозрительность. С начала

года в связи с общим обострением ситуации эта подозрительность стала еще большей,

когда Германия начала войну нервов с Польшей, а также захватила Чехословакию и

Мемель. [230]

Поведение нашего правительства, как представлялось, базировалось на вере в то, что цель

внешней политики Финляндии может быть достигнута без таких уступок, и все же

условием сотрудничества Финляндии и Швеции явилось упрочение финско-советских

отношений. Правительство могло бы попытаться, вступив в переговоры со Швецией,

добиться согласия Советского Союза на первый шаг в развитии общей обороны северных

стран, что, судя по всему, было бы предпосылкой некоторого успеха без очень больших

пожертвований. Советское правительство в принципе, возможно, и не стало бы

препятствовать ориентированию Финляндии на Скандинавию, как и осуществлению

Стокгольмского плана, как заверяла посол СССР в Стокгольме госпожа Коллонтай. В

переговорах о требованиях Советского Союза нам удалось устранить опаснейший

момент - так называемую проблему военной взаимопомощи. Финское государственное

руководство свободно могло предложить новые темы для переговоров, которые могли бы

послужить делу укрепления нашей безопасности, например, новые формы солидарности

между Швецией и Финляндией, и которые могло бы одобрить советское правительство.

Опасно было терять время, поскольку период 1938-1939 годов был благоприятным для

переговоров, но недолгим, ибо Советский Союз чувствовал, что западные страны

отвернулись от него, а со стороны Германии исходила угроза. Но времени на ожидание у

нас было, его хватало, чтобы руководство страны успело осознать, что свои позиции

можно укрепить и с помощью уступок и что упрямый в конце концов проигрывает. Когда

4 мая 1939 года Литвинова сменил Молотов и Кремль приступил к секретным контактам

с Германией, возможности Финляндии выскользнули у нас из рук.

То обстоятельство, что Финляндия в мае 1939 года отвергла, подобно Швеции и

Норвегии, предложенный Германией пакт о ненападении, в глазах русских не являлось

полноценной гарантией нашего нейтралитета. Это мероприятие лишь ухудшило

прохладные отношения Финляндии с Германией. Едва ли можно было назвать

целесообразным тот факт, что правительство уже несколько лет демонстративно

подчеркивало свою антигерманскую позицию. По собственной причине мы оказались в

ситуации, ограничивавшей свободу наших действий на внешнеполитической арене. Едва

ли мы располагали резервами, чтобы можно было идти на обострение отношений [231]

как с Германией, так и с Советским Союзом. Я неоднократно подчеркивал это в беседах с

руководством страны.

Но мне отвечали: если острова Финского залива и были бы переданы, русские осенью

1939 года выдвинули бы новые требования. Не хочу утверждать противного, но наша

позиция была бы, несомненно, крепче, если бы мы в апреле 1939 года сумели правильно

воспользоваться ситуацией, и, прежде всего, добились бы сотрудничества между

Финляндией и Швецией на основе Стокгольмского плана. В этом случае Финляндия,

пожалуй, не одна сидела бы в Кремле за столом переговоров, и можно полагать, что

опытная шведская дипломатия могла бы оказать благоприятное воздействие на их ход.

Весной главными заботами совета обороны были Аландские острова и морская оборона.

В правительство поступило предложение о выделении дополнительно 36 миллионов

марок для решения насущных потребностей военно-морских сил. Далее был рассмотрен

вопрос о пополнении ВМС личным составом, предложения по которому не успели

передать в качестве приложения к первоначальному плану основных затрат. По

инициативе совета обороны в ноябре 1938 года был сформирован специальный комитет

для уточнения того, что в ближайшее время потребуется для ВМС, и первое его

заключение, касающееся новых закупок для флота, уже было подготовлено. Следующая

проблема, которую совет должен был рассмотреть, - это приведение в надлежащий

порядок береговой артиллерии, и, наконец, последнее - строительство военно-морской

базы в Пансио близ Турку. Новая программа строительства ВМС, рассчитанная на восемь

лет, помимо упомянутого выше предусматривала строительство одного корабля

прикрытия, четырех миноносцев и двадцати четырех торпедных катеров. Кроме того, был

разработан альтернативный пятилетний план. Заключение по этим вопросам совет

обороны передал правительству в мае 1939 года, но быстрое развитие событий не

позволило полностью решить это дело до начала войны.

Весной 1939 года Финляндия, вынужденная развитием событий, превращавшим

Балтийское море в "горячую точку" международной политики, намеревалась перебросить

на Аланды свои первые воинские части. Ситуация представлялась столь опасной, что я

предложил отложить демобилизацию того возрастного контингента, который должен был

покинуть армию [232] в апреле. Предложение было осуществлено лишь относительно

Ууденманнского полка, который на короткое время был переведен на военное положение.

Я просил правительство рассмотреть также вопрос о привлечении нескольких сот

резервистов морской обороны на чрезвычайные учебные сборы, чтобы впоследствии

можно было привести в боевую готовность линкоры береговой службы.

Однако не чувствовалось, что правительство в достаточной степени разделяет опасения

военного руководства. В правительственных кругах считали, что у Германии, после

Мюнхенских решений, нет больше повода проводить наступательную политику. Однако

прошло немного времени, и на горизонте появились новые грозовые тучи, ясно

говорившие о необоснованности такой доверчивости. 28 апреля 1939 года, в тот самый

день, когда Германия предложила Финляндии подписать договор о ненападении, она

отказалась от заключения договора с Англией о флоте и от договора о ненападении с

Польшей. Поскольку Англия в апреле снова ввела у себя обязательную воинскую

повинность, Италия напала на Албанию, а Германия и Италия в мае заключили военный

союз, можно было быть почти полностью уверенным, что летом начнутся серьезные

конфликты.

Я пока не рассказывал о некоторых трениях, которые из года в год сильно влияли на

работу совета обороны и которые являлись результатом неудовлетворительного

взаимодействия председателя совета обороны и министра обороны - прежде всего в

вопросах бюджета и выделения денежных средств. В течение 1937 года была

израсходована уйма времени на рассмотрение плана, нацеленного на разделение функций

и окончательное установление отношений между различными звеньями руководства

оборонительным ведомством. В конце года после ряда компромиссов добились таких

результатов, что на основе их, казалось, можно было бы достичь единства в действиях.

Однако 4 января 1938 года на заседании совета обороны я был вынужден довести до

сведения членов совета, что министр обороны Ниукканен по неизвестным мне причинам

представил президенту проект постановления, изменив его важнейшие пункты, - это

был тот самый проект, текст которого был уже согласован и с которым совет обороны

ознакомился после внесения поправок. Результат многомесячных переговоров [233] и

усилий произвольно исказили, не проинформировав об этом военное руководство. 30

декабря президент утвердил постановление в том виде, в каком представил министр. Не

характеризуя уже манеру поведения, которая, мягко говоря, была некорректной, это

решение показало, насколько еще не научились осознавать значение того факта, что

военно-хозяйственной деятельностью следует руководить сообща, учитывая точку зрения

высшего военного командования, иными словами, ею должны руководить

профессионалы.

Весной 1939 года совет обороны снова был поставлен перед подобным фактом. Совет

внес предложение о выделении 476 миллионов марок на работы по укреплению

Аландского архипелага. Эту сумму определил комитет, созданный в начале марта. Однако

министр обороны, рекомендовал комитету сократить общую сумму до 400 миллионов, но

комитет счел невозможным настолько сократить ассигнование. Я лично информировал

министра, почему в рамках предлагаемой им меньшей суммы невозможно

удовлетворительно организовать оборону Аландских островов. Я даже в письменной

форме просил министра обороны при рассмотрении этого вопроса на государственном

совете доложить о той отличающейся точке зрения, которой придерживаюсь я и военное

руководство. Не зная об этом, правительство по представлению министра обороны

утвердило сумму в 400 миллионов марок, после чего предложение было передано в

парламент как якобы одобренное военными экспертами.

Самым опасным пунктом было то, что из запланированной батареи тяжелых орудий на

острове Логшер, которую совет обороны предложил в составе двух орудийных башен,

исключили одну и что число орудий, предназначенное для каждой маневренной батареи,

также уменьшили на одно. Предложение о двух орудийных башнях было полностью

обоснованным, учитывая выступающее расположение Логшера и его исключительно

важную роль в закрытии доступа в Ботнический залив. Поскольку этому форту

невозможно было оказать огневую поддержку с других укрепрайонов, его следовало

сделать по возможности мощным. Сокращение его силы наполовину грозило ростом

трудностей для морских путей и увеличением опасности высадки морского десанта.

Маневренные батареи должны были быть сильными уже потому, что содействие Швеции

в обороне Аландских островов, согласно договору [234] между правительствами

Финляндии и Швеции, было весьма условным, и можно было считать, что оборона

архипелага - дело одной Финляндии. Таким образом, о суммах, предполагаемых планом,

торговаться было нельзя.

Я терпеливо приспосабливался к искажениям и торможению, с которыми многие годы

сталкивались мои предложения и мероприятия. В связи с порождавшим беспокойство

военно-политическим развитием я был вынужден признать, что, если так будет

продолжаться дальше, мое положение станет невыносимым. По этой причине 16 июня

1939 года я направил президенту республики письмо следующего содержания:

"Тревожная военно-политическая ситуация, существующая ныне, требует не

только объединения народа, но также того, чтобы высокие официальные

лица, которые несут ответственность за оборону страны, были единодушны

в понимании неизбежности ряда мероприятий, их масштабности и

срочности проведения.

Такое отношение и годами проявлявшееся нежелание признать реальными

часто даже крайне необходимые потребности оборонного ведомства

привели к тому, что на множество предложений даже внимания не

обращают или, в лучшем случае, по ним осуществляют лишь частичные

мероприятия.

Каждый гражданин Финляндии обладает неотъемлемым правом требовать,

чтобы наши вооруженные силы по качеству, подготовке и вооружению

находились на таком же уровне, как и армия предполагаемого противника.

Для достижения этого, безусловно, требуются эффективные мероприятия,

несмотря на то что осуществление их в настоящий момент ляжет на страну

более тяжелым бременем, чем раньше.

Поскольку я убедился, особенно в самое последнее время, что в этом

вопросе невозможно добиться единого мнения в среде высших чиновников,

то не считаю больше возможным нести ответственность за

обороноспособность государства. В связи с тем, что мое дальнейшее

пребывание на посту председателя совета обороны может породить в

обществе мнение, будто бы я одобряю те недостаточные мероприятия,

осуществление которых уже началось, а также породить у многих

убаюкивающее чувство необоснованной безопасности, почтительно прошу

освободить меня от этой должности".

Это обращение было встречено с огромным интересом и вызвало многочисленные

отклики в отечественной и зарубежной [235] прессе. В связи с мощной реакцией

общественного мнения и беспокойством, которое было высказано относительно нашей

обороноспособности, правительство, наконец, посчитало необходимым приступить к

мероприятиям по изменению постановления, принятого 30 декабря 1937 года за спиной

совета обороны.

27 июня 1939 года государственный совет своим постановлением дал новые указания о

выполнении вышеуказанного постановления. Эти указания давали необходимые гарантии

того, что вопросы, касающиеся обороноспособности страны, в дальнейшем недопустимо

решать без учета мнения совета обороны. Учитывая это, я счел возможным согласиться с

многочисленными просьбами и отозвал свое заявление об отставке. Официально решение

государственного совета содержало в себе следующие нововведения: докладчика,

выступающего от имени министерства обороны, обязали по всем вопросам

обороноспособности, еще до принятия решения по ним, получить заключение

председателя совета обороны, а также излагать все инициативы председателя совета

обороны по таким проблемам в неизменном виде; если будет установлено, что

определенные вопросы по каким-либо, не только военным, причинам невозможно решить

в соответствии с инструкциями председателя совета обороны, дело следует вернуть ему и

запросить новых разъяснений; если же мнения председателя совета обороны и

официального докладчика расходятся, то при рассмотрении проблемы следует

информировать государственный совет и об иной точке зрения.

В целях ускорения весьма скромных работ по укреплению Карельского перешейка я

разработал новую программу, которую в начале июля 1939 года передал министру

обороны. В ней мы потребовали выделения новых средств для завершения работ по

возведению оборонительных укреплений на линии между Финским заливом и рекой

Вуокси, а также для строительства второй линии, расположенной дальше, между

Выборгским заливом и рекой Вуокси. Продолжение этой линии в восточном направлении

не требовало спешки и предполагало создание нескольких укрепрайонов севернее реки

Вуокси. Намечалось, кроме того, строительство третьей линии - от Выборгского залива

до озера Сайма. К первой группе срочности относили также линию по реке Янисйоки и

район Лаймола. Я обратил внимание министра на то, что в связи с [236] изменением

обстановки порядок строительства, видимо, может измениться так, что более дальним

позициям будет отдано предпочтение. Сметой предусматривалось увеличение суммы до

621 миллиона марок. И этот вопрос не был рассмотрен до конца, ибо началась война.

Нам снова довелось увидеть, какова инстинктивная реакция народа на опасность.

Поистине, простой человек видит дальше и раньше и правительства, и парламента. Летом

1939 года зародилось поистине народное движение по добровольному строительству

оборонительных укреплений. Добровольцы равномерным потоком шли со всей страны на

Карельский перешеек, где представители всех групп населения в течение четырех месяцев

трудились бок о бок, жертвуя своими летними отпусками во имя обороны страны. Кроме

того, были собраны значительные суммы добровольных пожертвований для

финансирования работ по созданию укреплений. Практическую сторону организации

работ взяли на себя отделения шюцкора. В течение лета на наиболее угрожаемых

направлениях построили главным образом противотанковые препятствия - каменные

надолбы, рвы и контрэскарпы, - которые существенно увеличили прочность

оборонительных позиций. К сожалению, позднее выяснилось, что установленные

каменные глыбы должны были бы быть еще выше, чтобы эффективно перекрывать

местность и препятствовать продвижению танков противника.

В смете оборонного ведомства на 1939 год были предусмотрены расходы на проведение

крупных боевых учений, подготовка к которым началась ранней весной. Учения

проводились на Карельском перешейке в начале августа. В соответствии с диспозицией

силы "желтых" отбросили войска прикрытия "белых" на восток от Выборга, где

наступление "желтых" было остановлено. Когда сосредоточение "белых" сил северо-

восточнее Выборга было завершено, последовало общее наступление на правый фланг

"желтых".

В течение нескольких десятилетий, последовавших за освободительной войной, на

Карельском перешейке было проведено несколько боевых учений, отправные точки

которых и разнообразные ситуации повторялись в войнах, которые последовали за этими

событиями. Многие операции учений августа 1939 года также превратились в кровавую

истину летом 1941 года, когда они привели к освобождению Выборга и к окружению

русских войск южнее этого города. [237]

Боевые учения закончились парадом войск в Выборге, на котором были представлены

весьма многочисленные силы, принимавшие участие в маневрах. Зрители были

необыкновенно восхищены увиденным, но профессионалу было труднее разделить

всеобщее восхищение. Чувству удовлетворения, вызванному выполнением задач войсками

во время самих учений, хорошим состоянием парада, несмотря на длительные марши и

жаркую погоду, мешало сознание того, сколь малы были результаты в области

вооружений. Военные представители иностранных государств смогли убедиться, что у

Финляндии нет ни одного противотанкового орудия. Бронетехника, принимавшая участие

в учениях, была представлена несколькими десятками танков, часть из которых устарела,

а новые, несмотря на требования совета обороны, не имели вооружения. Военно-

воздушные силы были сверхскромными. Если бы мы сопоставили все это с резервами

бронетехники и авиации, которые имелись у соседа за границей, то недостатки выглядели

бы еще рельефнее.

В мае 1939 года правительства Англии и Франции предприняли попытку договориться с

Москвой о создании оборонительного союза в противовес устремлениям Германии. Уже с

самого начала было ясно, что переговоры мало что обещают. Когда Молотов стал вместо

Литвинова народным комиссаром иностранных дел, они продолжались явно в духе

подозрительности и недоверия. Частности этих переговоров до сих пор еще покрыты

мраком неизвестности, однако центральным вопросом было требование Советского

Союза предоставить ему право ввести войска на территорию сопредельных государств,

если они окажутся под сильным нажимом Германии или она нападет на них. Это право

должно быть предоставлено вне зависимости от того, попросят или не попросят эти

страны помощи от русских. К этим государствам советское правительство хотело бы

причислить и Финляндию, которая должна предоставить в распоряжение союзников

СССР Аландский архипелаг, Ханко и острова Финского залива.

Хотя эти политические переговоры зашли в тупик, все же Москва в июле выступила с

инициативой начать военные переговоры с Англией и Францией. Позднее стало ясно, что

эта инициатива была предпринята лишь для отвода глаз. Целью ее было укрепление

позиций СССР на проводившихся в это же время германско-советских переговорах.

Военные переговоры [238] с западными государствами, начатые 12 августа, видимо,

дошли лишь до вопроса о Польше.

Военное руководство России выразило желание встретить немецкую армию до того, как

будут разбиты войска Польши и, пожалуй, Румынии. По этой причине оно требовало

свободного прохода в направлении Вильнюса и Львова, а также через Бессарабию сразу

же после нападения Германии. Поскольку правительство Польши резко возражало против

идеи пропуска русских войск через границу Польши, переговоры оказались в мертвой

фазе еще до начала обсуждения подобных вопросов, касающихся Финляндии и

Прибалтийских государств.

23 августа был подписан советско-германский пакт о ненападении, явившийся

ступенькой ко второй мировой войне. Он подверг тяжелому испытанию и внешнюю

политику Финляндии.

Вера нашего народа в ценность дружбы между Германией и Финляндией, несмотря ни на

что, была столь крепкой, что в широких кругах нашего общества пакт о ненападении

посчитали стабилизирующим фактором и в финляндско-советских отношениях. Между

тем нападение Германии на Польшу в сентябре 1939 года, развязавшее вторую мировую

войну, означало, что и Финляндия должна попасть в "горячую зону" интересов русских.

Начав военные действия вводом войск в Польшу 17 сентября, Советский Союз заявил, что

обязуется уважать нейтралитет Финляндии. Некоторые круги финского общества

поверили этому обманному ходу. Эти люди очнулись лишь позднее, когда стали

свидетелями событий в странах Прибалтики.

Формальным поводом советских мероприятий, направленных против прибалтийских

государств, стал побег из Таллинна польской подводной лодки "Орзел" 18 сентября 1939

года. "Орзел", которого в соответствии с положениями о нейтралитете следовало

задержать и разоружить, в ночь на 15 сентября вошел в порт Таллинна. Советский Союз

обвинил эстонское правительство в нарушении этих положений, а также заявил, что оно

оказало "Орзелу" содействие в побеге. Было выдвинуто обвинение и в том, что

подводным лодкам противника разрешено использовать порты Эстонии в качестве баз. В

территориальных водах Эстонии появились советские военные корабли, начавшие

крейсирование вплоть до Рижского залива. В последнюю неделю сентября советские

самолеты стали часто [239] летать над территорией Эстонии, а в приграничной зоне

сосредоточились 3-4 русские дивизии. Стараясь не раздражать своего могучего соседа,

правительство Эстонии решило занять выжидательную позицию и максимально

ограничить военные мероприятия. Ведь у Эстонии был с Советским Союзом договор о

ненападении, заключенный еще в 1932 году!

Во время этих событий в Москве велись переговоры о заключении торгового соглашения,

для подписания которого министр иностранных дел Эстонии Селтер 22 сентября выехал в

Москву. Однако уже через два дня он возвратился оттуда, и правительство узнало, что

помимо чисто торговых на переговорах поднимались и другие вопросы. 27 сентября

министр иностранных дел снова отправился в Москву, где на следующий день был

подписан договор о помощи сроком на 10 лет. По договору Советскому Союзу

предоставлялось право использовать острова Сааремаа, Хийумаа и район Палдиски в

качестве военно-морских баз, а также размещать аэродромы на тех островах, где русские

получили право дислоцировать пехотные и летные подразделения обусловленного

состава. Советский Союз в свою очередь обязался снабдить эстонскую армию военным

снаряжением.

Сразу же после ратификации договора советская военная комиссия, находившаяся в

Таллинне, предъявила новые требования, не вытекавшие из условий договора. В

частности, русские потребовали права на использование некоторых аэродромов и права

на дислокацию воинских частей на материковой части страны. Кроме того, Советский

Союз присвоил себе право пользоваться Таллиннским портом. 18 и 19 октября в страну

прибыли русская пехотная дивизия, танковая и авиационная бригады.

Следовательно, для покорения Эстонии больших усилий не потребовалось. Снаряжение

армии было опасно недостаточным, и перед глазами эстонцев, несомненно, стояла - в

виде предупреждения - судьба Польши. Существовал военный союз с Латвией, но

неизвестно, вызвали ли действия России установление контактов между Эстонией и

Латвией. С эстонской стороны, правда, раздавались заявления, что латвийское

правительство дало отрицательный ответ на запрос, войдет ли в силу военный договор,

если Эстония решит оказать сопротивление, но латыши утверждают, что такого запроса

они не получали. [240]

Говорили, что командующий вооруженными силами Литвы генерал Растикис вроде как

сразу же после нападения на Польшу предложил прибалтийским странам заключить

между собой военный союз, но Эстония и Латвия якобы отказались из-за боязни, что

Советский Союз воспримет такое мероприятие как провокацию. В распоряжении союза

прибалтийских стран оказалось бы 20 дивизий.

2 октября министра иностранных дел Латвии Мунтерса пригласили в Москву, и спустя

три дня был подписан договор о помощи между Латвией и Советским Союзом. 11 октября

этому примеру последовала Литва, и, таким образом, русские расчистили путь для захвата

Прибалтики.

Финляндию Советский Союз оставил напоследок, сознавая, что этот орешек покрепче,

чем малые прибалтийские государства поодиночке. В расчетах, конечно, принимали во

внимание то обстоятельство, что положение нашей страны ослабло в связи с тем, что

южное побережье Финского залива оказалось в руках русских.

5 октября, за день до подписания договора с Латвией, посла Финляндии в Москве

попросили передать финскому правительству предложение о посылке в Москву

уполномоченного лица для переговоров по конкретным политическим вопросам, которые

развязанная война сделала актуальными. Одновременно было высказано пожелание о

прибытии самого министра иностранных дел. Ответ просили дать как можно быстрее.

Москву очень волновала задержка! Советский Союз в этот момент решал много вопросов,

в частности, вел переговоры с турецкой делегацией, которые, как чувствовалось,

топтались на месте.

Финляндия, естественно, не могла сидеть, сложа руки, когда началась война великих

держав. 1 сентября я попросил предоставить мне возможность снова призвать на службу


3638075541189416.html
3638249600375424.html
3638500858956227.html
3638570868225769.html
3638654880770738.html