Ирина Сталькова - страница 6


Много раз видела такую картинку на улице и всегда потом до вечера чувствовала какую-то тяжесть на серд­це, словно я сделала что-то плохое.

Мама с сумкой, держа за руку малыша лет 2, пере­ходит улицу. Они идут по пешеходному переходу, при зеленом свете и смотрят сперва налево, а потом — на­право. Вот они подходят к противоположному тротуа­ру, и я уже знаю, что сейчас малыш споткнется, а она дернет его за руку вверх, чтоб он не упал. Некоторые мамы продолжают путь, вообще никак не реагируя на происшедшее микрособытие, а некоторые проводят воспитательную беседу. Ее варианты: «Смотри под но­ги», «Поднимай ноги», «Быстрей». Спешка? Не надо оправдываться. Если бы мама чуть замедлила шаг и чуть помогла маленькому взобраться на высокий для него краешек, то переход улицы произошел бы быстрее. Не времени не хватает — сердца.

Вот входят первоклассники в День знаний в школу, такие нарядные, такие чистенькие. И вот мама напут­ствует сына: «Чтоб вернулся домой вовремя и чистый. Ты понял? Вовремя и чистый. Иначе будешь наказан». Вот первоклашки отзанимались свой первый учебный день, вся в белых оборках и бантах девочка счастливо протягивает руки со школьного крылечка: «Мама!», бежит по ступенькам и, оступившись, с размаху падает лицом вниз. «Ну как поросенок!» — возмущается ма­ма, обеспокоенная испачканным фартуком.

В последнее время часто появляются статьи, где говорится об интересном опыте общения родителей с детьми, они устраивают совместные походы, ставят спектакли и т. д. И у многих, мне кажется, возникает ощущение, что родители — нечто среднее между массовиком-затейником и пионервожатым, что воспи­тывать — это проводить мероприятия со своим ребен­ком, а значит, для этого нужно какое-то отдельное время, как для стирки и хождения в магазин. Между тем воспитание в семье — нечто принципиально от­личное от воспитания в школе, в пионерском лагере и проч. Это таинственное воспитание — тот воздух, которым мы дышим дома, невидимый, но от этого не ставший несуществующим. «Мне важен не ты, а я и мой труд, вложенный в твое обслуживание» — вот что предельно понятно объяснили мамы того мальчика и той девочки своим детям в единственный и неповтори­мый миг их ребячьей жизни. Урок запомнится, и не вернется ли он бумерангом к старенькой маме, своим существованием нарушающей сверкающую красоту англо-шведско-немецко-греческого интерьера? Учи­тель, не знающий французского, к примеру, языка, не может и обучать этому предмету. Если мы не умеем чувствовать боль и радость своего ребенка, то мы мо­жем научить его аккуратности и бережливости, скрыт­ности и трусости, только не способности сопереживать другому человеку. Все хотят хорошего своим детям, и все учат хорошему. Но «что такое xoрошо» и «что та­кое плохо» понимается по-разному в том смысле, что часто за сиюминутным «хорошо» мы не видим завтраш­него, а то и послезавтрашнего «плохо». Пусть не поймут меня так, что я против аккуратности. Я — «за»! Если мама привела сына записывать в школу, а у него колгот­ки с огромной дыркой на коленке, то маме следова­ло эту дырку зашить, прежде чем выводить ребенка из дома. Но если он пришел из школы в порванных на раз­битой коленке колготах, не надо горевать о тряпке, спросите, не больно ли ему.

Ребенок живет рядом с нами, той же жизнью, что и мы, а мы все считаем, что дитя — существительное среднего рода, что оно, дитя, только на подступах к настоящей жизни, той, которой живем мы. А вооб­ще-то мы современники со своими детьми, и мир нас окружает пока общий. Чем раньше мы поймем это и примем как руководство к действию, тем лучше для них и для нас, тем легче пройдет их отрочество, юность — мучительное и счастливое время открытий и разочарований.

Женщина бежит с работы в садик за малышом, а потом тянет его за ручку в магазин за продуктами. Маленький человек семенит ножками и что-то несвязно пытается сказать, чем-то поделиться. «Закрой рот, про­студишься», — раздраженно реагирует мама. Я пони­маю, ей некогда, она устала, а еще куча дел до вечера, но это ее товарищ идет рядом. Он ждал ее, целый день он жил без нее! Столько всего произошло, а язык такой неповоротливый, а слов так много, и они так мало вы­ражают! Понимаем же мы муки поиска нужного сло­ва у Пушкина, у Льва Толстого, а ведь этот замотанный в платок поверх шапки человек дороже нам, чем все ге­нии на свете, вместе взятые. Он выучится не откры­вать рот на холоде, он потом и в комнате, не раз­жимая губ, пройдет в свой угол и уткнется в книжку. Сын-пятиклассник пошел на минутку к товарищу и пропал, час нет, два нет, уже темно на улице, и уроки не сделаны. Наконец-то звонок, открываю дверь с го­товыми упреками на устах — глаза сияют, ни тени раскаяния: «Мама, мама, я придумал такого невиданно­го зверя, он называется Ахтикакой и может по своему желанию превращаться во что угодно, например, в темную плотную воздушную массу, из которой торчат ножки морского ежа, рожки улитки и хвостик беге­мота!»

Я потом выговорю ему про уроки и что я волнова­лась, и он со мной, с моей точки зрения посмотрит на то время, что его не было дома. А сейчас моя работа — удивиться и обрадоваться рожкам и ножкам, как вче­ра моей работой было не только приготовление ужина на всю семью, но и внимательное, прочувствованное восприятие получасовой лекции о производстве селит­ры, которую прочел мне тот же человек, что вот сейчас так восторженно перечисляет достоинства Ахтикакого, — мой сын.

Изо дня в день мы видим своего ребенка. Как-то, обеспокоенная наступившей тишиной, я послала стар­шего сына посмотреть, что делает в соседней комна­те маленькая сестренка. «Ничего — живет», — отве­тил он мне.

Иногда нам так мало нужно, чтобы понять: просто вспомнить себя. Я была поражена, когда моя инсти­тутская приятельница позвонила и с рыданием в голо­се начала говорить о своей семнадцатилетней дочери: «Представляешь, она влюбилась, никого не видит, кро­ме своего Левы, а у него ни образования, ни положе­ния, он в армию через месяц уходит!» Мне казалось — это было вчера: наша певунья-Галка выходит замуж за солдатика (тонкая шея в широком воротничке), а надо же: этот Валерик — начальник отдела, интересный мужчина, и зарплата, и образование, конечно, вот и дочь взрослая. «Да вспомни же!» — просила я ее. «Разве можно сравнивать!» — твердила она. Но ведь все-таки мы уже были детьми, можем себя вспомнить, а они взрослыми только будут, нам легче их понять, чем им нас. Помню, как раздражал меня дежурный вопрос мамы и папы о моих новых друзьях: «А кто его родите­ли?» — «Ну при чем тут родители! Не знаю, не спра­шивала!» — горячилась я. Яблочки хотят расти незави­симо от своих яблонек, и только спустя годы мы начи­наем с благодарностью понимать: это во мне от мамы, это — от папы, а это — от бабушки. В те давние полудетские-полувзрослые времена я бы просто засмея­лась, если бы мне сказали, какое огромное влияние оказала на меня моя бабушка-няня, неграмотная жен­щина, отнюдь не Арина Родионовна. А сейчас я ловлю себя на ее жестах, отношении ко многим и многим ве­щам, и чем дальше, тем больше.

… Иду по лестнице, а на ступеньках сидят двое маль­чишек лет 11 — 12 и рассматривают марки, «Что вы здесь сидите, идите домой», — говорю я, а они: «Нам домой не велят, тесно, и ноги у нас грязные». Легче купить второй магнитофон, чем впустить в сверкающую чи­стотой квартиру мальчика, с ботинок которого на па­лас тут же натечет лужа, да и под носом мокро. «Где твой платок?» А он смущенно размажет грязь рука­вом. «Какой невоспитанный, он дурно повлияет на моего!» — пугается мама. Даже если очень тесно (а сейчас почти у всех квартиры, при этом благоустроен­ные), даже если совсем непрезентабельный вид у парнишки — это товарищ вашего сына, это ваш гость. Из сейчас вырастет завтра, и не в радость станут вам чистота и пустота квартиры, из которой ушел неведо­мо куда ваш единственный сын.

Один мой корреспондент прислал на семи листах научный трактат, посвященный маленькой семейной сценке:

«Ребенок 6 лет пришел со двора голодный. Дело бы­ло вечером перед сном. Мать подала на стол еду. Ре­бенок съел свою порцию и попросил еще. Отец заметил ребенку: «Хватит кушать перед сном, а то будешь плохо спать». Но теща, которая сидела рядом, тут же возмутилась и зло бросила зятю: «Ты что, хочешь зара­ботать дешевый авторитет? Мать хочет дать еще, а отец обязательно должен сделать против». Жена под­держала тещу (ей-то она, впрочем, не теща — мама! — И. С.), и к мужу: «А как ты наедаешься перед сном?»

И дальше подробно разбирается, в чем виновата жена, в чем теща. И далее: «Сын молча поел и пошел спать, пока продолжалось исследование под увеличительным стеклом логических ошибок», — пишет нам читатель. А мне кажется, здесь и без микроскопа видно, кому хуже всех: сыну, конечно. Потому что по­дать на стол еду и сделать замечание ребенку — не воспитание и даже не заменитель его. Что он там так долго делал, на улице, что уже спать пора, а он только пришел? О чем он вообще думал сегодня? Поел и спать — вот что такое для него семья. Как же мы с не­го будем завтра требовать, чтоб он был отцом и му­жем, если он с 6 лет знает, что семья — это раздраже­ние друг против друга и мелкие постоянные склоки, а любовь к ребенку — накормить (это дело матери) и прочесть нотацию (это дело отца)?

Я спрашивала разных людей, что любят дети, и все отвечали по-разному. «Конфеты», — сказала одна женщина. «Ходить в гости», — сказала другая. «Шу­меть и кричать, и все портить», — пожаловалась третья. А одна бабушка сказала: «Дети любят, чтобы им гово­рили правду». Эта бабушка — настоящий воспита­тель, и скажите, пожалуйста, разве нужно какое-то специальное время, чтоб говорить правду?

Честное: «Я устала, мне сейчас трудно тебя слу­шать, давай поговорим через часок, когда я отдохну», обращенное к сыну, возбужденно рассказывающему о конфликте с товарищем, лучше, чем лживое: «Иди делай уроки, я занята». Да, мы устаем, но и дети уста­ют. Они, как и мы, имеют право на усталость, и на пло­хое настроение, и на нашу ласку. И надо же обеспечи­вать им это право, и кому же, как не нам, гладить ре­бенка по головке и твердить ему: «Ты хороший, ниче­го, что двойка, ничего, что синяк, что порвал рубашку, исправим, вылечим, зашьем, а ты хороший, лучше всех».

Мне написала одна моя подруга, как она боролась с жадностью дочки. «Моя Ирка часто жадничает. Чуть что, начинается нытье: «А почему Оле больше?» И вот вчера папа принес огромный арбуз, собрались все у стола, а я и говорю: «Пусть Ира делит». Что с ней ста­ло, ну прямо какой-то взрыв альтруизма. Она была готова есть одни корки, только бы всем было хорошо, только бы сказали, какая она справедливая, как хорошо разделила».

Миг педагогической победы — удача, улыбка. Он пройдет, и окажется, что в следующий раз надо начи­нать сначала. Настоящий результат складывается из ты­сячи однотипных и бесконечно разнообразных реше­ний, а принцип у всех них один: мать поверила в луч­шее в своем ребенке, и он стал лучше.

Чтобы научить ребенка быть ласковым, надо при­ласкать его, и не раз. Нельзя научить любви, не любя.

В школе на втором этаже шло последнее в году родительское собрание с детьми в 3-м классе, а со дво­ра кто-то бросал в окна комья земли. Выглядывали по очереди родители, кричали: «Прекратите немедлен­но!». И чуть отойдут от окна — опять следует продол­жение. Так бы и осталась эта маленькая тайна: кто и за­чем хулиганит? — тайной для меня, если бы я случайно не задержалась в школе. Собрание закончилось, роди­тели с радостными детишками разошлись домой, и мы с дочкой увидели этого невидимку. Он ковырял ногой землю, а потом эту же землю бросал в окна школы. Застигнутый врасплох, он что-то буркнул и убежал. «Кто это?» — спросила я, видя, что дочка явно с ним знакома. «Это Гена, самый плохой мальчик в нашем классе, его оставили на осень». Где причина и где след­ствие? Гена хулиганит, и поэтому все считают его пло­хим? А если наоборот? Все считают не просто плохим, а самым плохим, так вот вам! Не любите меня? А мне и не надо, потому что я вас — ненавижу! Нет такого человека, которому не нужна любовь, и если он говорит и делает, как будто ему это не нужно, это как вой сире­ны «скорой помощи».

На одну из своих статей я получила отклик. Моло­дой мужчина развелся со своей женой через год после рождения ребенка и, рассказав историю своей любви с 17 до 22 (это годы, а не время суток), выплеснул на многих страницах непередаваемую грязь о матери своего сына. И вдруг: «Я рос без отца, мне алиментов никто не платил, почему же я должен давать деньги?» Человек проговорился: все годы полусиротства про­рвались в коротенькой фразе, мы лицом к лицу столк­нулись с неожиданным воспитательным результатом: сын хочет быть, как отец, которого он в глаза не ви­дел. Зернышко зла, посеянное более 20 лет назад, проросло и дало горький плод: новое зло, похожее на то, что было давно, как зерно на зерно, как сын на от­ца. Воспитание совершается всегда, даже когда его как бы и нет вовсе.

Поэтому вопрошать «Когда воспитывать ребен­ка?» смешно. В этот момент оно тоже происходит, это самое таинственное воспитание. Мы снимаем с се­бя ответственность за будущее своего ребенка (нам некогда, мы заняты — подразумевается, что есть ве­щи важнее) — он может невзначай оказаться сообра­зительным и усвоить этот урок: есть вещи важнее, чем семья. Памятью сердца ребенок запомнит и лживый пафос вопроса, и трусливую сущность умолчания. А чем это обернется завтра, узнают те, кто завтра бу­дет с ним. Всегда, даже когда ребенок спит, воспита­ние продолжается. Помните, в фильме: утром у кроват­ки новенькое платьице, и дочка просыпается с улыб­кой: «Мама, я спала, а ты мне шила?» Вот теперь вре­мя сказать об аккуратности: вас услышат, потому что вы положили не нечто матерчатое около кровати, а свою любовь, свою заботу. И аккуратность ребенка будет продиктована не проявлением бережливости к вещи, а желанием сберечь эту материнскую ласку.

Сущность воспитания — не одеть и накормить, а спросить и ответить. Летом мы вместе с детьми отды­хали на юге, в доме отдыха, и вот что я увидела. Гуляет по всей территории любознательная и веселая малыш­ка лет 2, играет с шишками, с камушками, и за ней целый день ходит мама с изнуренным лицом и тарелкой каши в руках, и стоит девчурке зазеваться и слиш­ком широко улыбнуться кому-то, как ротик ее запол­няет ложка манной каши. Спрашиваю: «Зачем вы это делаете?» Мама с тоской: «Ой, как я с ней намучалась: ничего не ест». Так хочется быть хорошей матерью, но ведь такое страдающее по мелочам материнство не видит ничего: ни солнца, ни моря, ни улыбки собствен­ного ребенка. Неужто эта несчастная манная каша — главное в жизни? Много книг написано о том, как кор­мить и купать малыша, во что одевать, как гулять, и мама по часам кормит и по часам гуляет, а улыбнуть­ся ему некогда. Ребенок растет быстро, смотришь, уже и в школу пошел, а методы воспитания не изменились: «Ты поел? Почему у тебя рубашка криво застегну­та?» За десятилетним нет нужды ходить с тарелкой, значит, и материнские обязанности подсократились. Каждый день с утра и до обеда, а потом с обеда и до вечера ходили мы на пляж, и были мамы, за месяц ни разу не назвавшие своих сыновей уменьшительными именами.

Мне кажется, надо говорить об этом как можно чаще и не бояться ни высоких слов, ни банальных истин. Ни джинсы, ни магнитофоны, ни кроссовки — ничто из этого не окупается. Улыбка, доброе слово, внима­тельный взгляд — вот что, не имея цены, стоит того, чтоб подарить и получить в подарок. В классе, где учится один из моих сыновей, меня поразил мальчик с робким и туповатым лицом. Шло родительское со­брание, последнее в году, и учительница говорила о его слабых успехах. «Ну, завтра отправлю его в лагерь на три смены», — весело и по-деловому отозвалась мама. «Он же весь год на продленке, хоть месяц по­будьте с ним!» — чуть ли не взмолилась учительница. «Да когда же мне?» — удивилась мать. И вот тут маль­чик улыбнулся. Так мы улыбаемся, когда нам напоми­нают о заблуждениях нашей юности: грустно, и насмеш­ливо, и безнадежно. Безнадежная улыбка ребенка — вдумайтесь только! Мамы и папы, дети нас любят! Они не кормят нас и не стирают на нас, они хотят до­верить нам свою тайну и поделиться радостью, они хо­тят обнять нас. Не спрашивайте, недовольно оторвавшись от телевизора: «Чего тебе? Иди играй». Поговори­те с ними. Только это и нужно ребенку — чувствовать, что ему рады, а вовсе не джинсы и не черная икра.

Когда дитя еще в пеленках, мать спит вполглаза и вполуха прислушивается: как он там? Она не реаги­рует на грохот полночного трамвая под окном, зато мгновенно вскакивает, если чуть дрогнуло дыхание малыша. Вот так подросший ребенок впитывает вас, ваше отношение ко всему на свете: когда вы дома и ког­да на работе, когда готовите и когда смотрите теле­визор. Это впитывание и называется по-научному «се­мейное воспитание».


^ СИЛА ИЛИ СЛАБОСТЬ


Этот вопрос принадлежит к числу вечных, т. е. каждый из нас неизбежно становится перед необхо­димостью решать его для себя и, решив однажды, воз­вращается к нему снова и снова, каждый раз начиная с нуля. Что такое сильный человек? И где та граница, где сила переходит в свою противоположность — в жестокость, потому что, я убеждена, жестокость — это порождение слабости, это ее маска, за которой она прячется, чтоб, не дай бог, не подумали, что она — сла­бость. А главное, где корни жестокости, с чего она на­чинается? Я мать, и проблема начала каждого взросло­го качества, его истоки — для меня живая сегодняш­няя задача.

И в детском саду, и во дворе дома, где мы живем, постоянно встречаются дети, которым все незнакомое, непонятное хочется ударить, раздавить, победить. Как часто это поощряют взрослые, бездумно форми­руя бесчувственное отношение к чужой боли. Мы с детьми гуляли в парке и увидели толстую мохнатую гусеницу, степенно переползавшую дорожку. В совре­менном городе всякое живое — редкость, немножко чудо, а это было такое рыжее, такое невиданное. Ре­бята столпились вокруг нее и стали горячо обсуждать, какая бабочка из нее получится, как вообще получа­ется бабочка из гусеницы, куда деваются бабочки зи­мой и т. д. Наша группа вызвала интерес у проходившей женщины с девочкой лет шести, они подошли, и девочка тоже удивилась: «Ой, какая гусеница!» «Они вредные, раздави ее!» — скомандовала мама, и, прежде чем мы успели опомниться, от будущей легкокрылой бабочки осталось грязное пятно, а мама с девочкой пошли гулять дальше. Зло всегда рожда­ет зло, но я все равно вздрогнула, когда моя дочь, не сдерживая слез, с перекошенным лицом закрича­ла вслед уходившим: «Дура!» И продолжала кричать, пока женщина не обернулась и не посмотрела в нашу сторону с удивлением: что случилось? И, кажется, так и не поняв, пошла дальше.

Связь между малюсеньким детским поступком и взрослым неумением сострадать не прямолинейная, но прямая и жесткая. И так же, как невидно, незамет­но вяжется звено к звену цепочка этой связи, так наша общая ежедневная работа — ломать, разгибать эти звенышки, учить ребенка сдерживать слезы от своей боли и плакать от чужой.

Жестокости можно, по моему глубокому убеждению, противопоставить только силу души, уверенность в правильности своих поступков. Удар на удар не унич­тожает зла, как не уничтожает его и непротивление, согласие на сосуществование. На меня большое впечат­ление произвела одна сценка в детской песочнице. Малыши играли: строили город. Пришел «большой» семилетний мальчик и все сломал. Они опять постро­или, он смотрел с интересом, как они строят, а когда все было готово, опять сломал — ему было скучно, а это все-таки забава, и притом для него безопасная. Прежде чем я успела вмешаться, один из малышей встал, отряхнул песок с рук и с колен и подошел к обид­чику. «Пойдем», — сказал он и взял его за руку. И они пошли, и старший пошел за этим мальчиком, чуть ли не до пояса ему. Мальчик привел его к соседней горке и сказал: «Вот здесь играй, здесь ты никому не будешь мешать», — развернулся и пошел к друзьям. Надо было видеть — не побоюсь этого слова — потрясенное лицо «силача», когда он смотрел вслед мальчугану. Жестокая сила оказалась бессильной перед уроком уверенной в своей правоте слабости. Больше городу в песочнице никто не мешал расти и хорошеть.

Наш ребенок слаб и мал, а мы его защищаем. Но чтобы стать человеком, он должен попробовать ко­го-то защитить, должен узнать, что он сильный. Хорошо, если в семье есть младший, беспомощный, многие проблемы тогда решаются как бы сами собой. Но как часто матери, думая облегчить себе труд, при рождении второго ребенка отдают старшего в сад, а то и к бабушке на два-три месяца. Да, с одним ребенком лег­че, а у бабушки старшему хорошо, но ведь дитя — это не ящик, который можно на время переставить куда-то. С точки зрения ребенка, внезапно ставшего старшим, этот маленький, некрасивый, такой глупый, ничего не умеющий отнял у него маму. Два месяца для ребенка — вечность. Отнял маму, которую он так любит, насовсем, навеки. Ребенок убежден — с ним по­ступили жестоко. Это убеждение может обернуться неприязнью к новому члену семьи, разочарованием в матери — самым страшным, что может быть в жизни человека.

Мне всегда казались антипедагогическими рекомен­дации врачей изолировать ребенка от заболевшего брата или сестры. А кто же будет жалеть больного, если братик или сестричка у бабушки? Почему для то­го, кто болен, к страданиям болезни должны добав­ляться и мысли о том, что братишке нельзя теперь да­же подойти к нему? И как же сможет весело играть здоровый, зная, что близкому человеку плохо? Не знаю, как увязать медицину — заботу о здоровье — с педагогикой — заботой о душе, говоря по-старинному. Знаю только, что изолировать от сочувствия — вырас­тить бесчувствие, а от него рукой подать до жестоко­сти. Ни одно человеческое чувство не возникает вдруг, в один день, все они складываются из сегодня, и вче­ра, и через неделю, потихонечку. Это замечаем мы их вдруг.

Терпимость, терпение, понимание, сострадание, милосердие — это сила, и сила вполне реальная. И этому надо учить в прямом смысле с пеленок, а не ждать, когда зло дорастет до заметной для глаза ве­личины. «Жалость унижает человека», — учат в шко­лах наших детей. Но сострадание возвышает, быть сильным — значит, по-моему, не быть непробивае­мым, а наоборот — страдать вместе с тем, кому боль­но, сострадать.

Мой сын-второклассник пошел в магазин и букваль­но тут же вернулся в слезах, что-то говорит — не пой­му что: побили, отняли деньги? Оказывается, ребята во дворе ранили голубя, голубь не может летать, у не­го крыло в крови. Боже мой, голубь! Мало мне гряз­ных железок во всех углах, мало мне воробья (две не­дели назад дети притащили бесхвостый комок страха и пуха, который был назван Пудиком и выпущен для свободного проживания в квартире), да и вообще я готовлю, мне некогда заниматься этими глупостями, и магазин вот-вот закроется. Но сын и не просит, соб­ственно говоря, ни о чем, он просто сообщает факт. Потому что он знает, как знаю и я: выбора у меня нет. Это только кажется, что я могу разрешить, а могу и запретить. Не могу запретить, этот посторонний голубь страдает и нуждается в помощи. Я не смею думать о своих удобствах, сын не поймет меня, если я произнесу вслух то, что только что написала, быть спокойной рядом с бедой — жестоко. И рядом со словом «мама» слово «жестокость» стоять не может. Нам, матерям, нужно думать о будущем, и не только вообще, но и конкретно о своем: придет час нам, взрослым и силь­ным, стать старыми и слабыми, а они, маленькие и сла­бые, станут взрослыми и сильными. Нам понадобится их милосердие, но они будут такими, какими мы их на­учили быть. Так что в наших интересах, чтоб дети рос­ли хорошими.

3736644898255306.html
3736822910858958.html
3736910976821570.html
3737014630519191.html
3737154423538517.html